Не включаю музыку. Открываю окно. Курить у ноута – плохая привычка. Но как-то так повелось. Утро. Ворд. Скайп. Кофе с молоком. Сигареты. Сегодня так же. Только на улице холодно и из окна тянет непривычно сухим льдом. Быть может, кончатся эти дожди и выпадет, наконец, настоящий снег. Хочется. Еще хочется писать, но настроение совсем не рабочее. Вообще какое-то ненастроение. Просто тихо, холодно и хочется писать.

Новая история очень получается странной. Кэрролл? Почему бы и нет. Сны и поезда. Мои любимые темы для рассуждений с самим собой. Потому что сны мои шизоидны, а поезда я ненавижу. Отчего бы не соединить воедино и не посмотреть, к чему приведет этот эксперимент? Как всегда, без связующей идеи, как всегда, без осознания смысла, как всегда, по вдохновению и «о, а это откуда взялось?», как всегда, мозгодробительно настолько, что я сам стараюсь не запутаться.
Главный герой – почти автопортрет. Голый слепок моих настроений без обоснования. Я еще не знаю, что есть в нем, кроме желания попасть в точку назначения, но надеюсь, он расскажет мне, хотя бы на седьмом круге. Почему круги и почему их семь, я тоже не знаю. Ассоциация с Данте? Наверное. Чье подсознание не ад? О, испугались? Не стоит. Просто размышления к обеду для аппетита.

«Доказательство» потихонечку кочует на Прозер. Ни к чему это, разумеется, не приведет, но настояниям поддался. Мне без разницы, а кому-то, может, и понравится. Один мой знакомец сказал, что я написал «мозговынос»(с). Моя беда в том, что я не могу писать простые истории без тройного дна? Или это беда тех, кто привык читать истории без тройного дна? Подумаю об этом на досуге.

Все еще тянутся руки к папке с этим заголовком, но я себя останавливаю. Вот пройдет неделька, снова взгляну в ясны очи Геометров сотоварищи. Сейчас просто хочется вспомнить все те дни, что я рядом с ними проводил, и улыбнуться. Я мог бы часами говорить о своих персонажах. Мог бы рассказывать те детали, что не описал в повести. Те детали, что я туда никогда не включу. Просто потому что вот так я хочу. Чтобы сто и один вопрос остались не раскрытыми, остались с теми, кто прочел историю, чтобы захотелось прочесть ее снова и попытаться увидеть то, что я скрыл.

Волю сумасшедшего, выправляющего не столько график, сколько саму себя. Огромную грусть Хранителя, причину которой окутывает его смертельная болезнь. Любовь профессора, которая не смогла выйти из его души просто потому, что он слишком много думал, сомневался и по сути жил в плену собственных представлений о себе. Прошлые жизни Кристаллической, например, девочку-художницу, стремящуюся запечатлеть чьи-то глаза до того, как человек навсегда исчезнет из ее жизни. Чьи это были глаза? И не стали ли они темнее после того, как этот человек оказался в Теневой? Не потому ли одним из первых дел Восемнадцатого стала линия любви для Кристаллической? Много, много вопросов у меня самого к моим героям. Захотят ли когда-нибудь эти моменты дополнить историю или навсегда останутся на совести читающих, я не знаю.

Сейчас мною владеет новая сказка. Тоже осенняя, но уже ноябрьская. Какой она получится, бог знает, а может, знает тот, кто чертит для меня чертеж.